Белорусский художник Сергей Гриневич, чьи работы в этом году представлены на Венецианском биеннале, рассказал «Нашай Ніве» о годах фактического запрета в Беларуси, жизни в эмиграции и состоянии белорусского художественного сообщества. По его словам, после 2020 года многие художники оказались в черных списках, выставки начали закрывать, а часть представителей культурной среды открыто поддержала власть.
Гриневич также рассказал о белорусском искусстве, цензуре, Венецианском биеннале и о том, почему он сам называет свою эмиграцию «долгой творческой командировкой».
О Венецианской биеннале
— Мировые медиа называют белорусскую экспозицию в Венеции одной из самых сильных. Что вы чувствовали, когда стояли в итальянской церкви Сан-Джованни рядом со своими работами и понимали, что в Беларуси вам фактически запрещено выставляться?
— Я трактовал это как очередную выставку. Конечно, она очень престижная — это самое большое шоу в мире, бесспорно. Но для меня важно было почувствовать себя частью художественного процесса. Я давно уже не выставлялся. В итоге я доволен своим участием и тем, как получился проект. Он получился так, как задумывали кураторы. Мы, художники, были скорее частью этой работы, помогали наполнять ее искусством.
По словам Гриневича, предложение принять участие в проекте он получил еще летом 2024 года и согласился практически сразу. При этом художник признается, что не рассчитывал на успех заявки, поскольку в последние годы любые белорусские проекты сталкивались с серьезными трудностями. Однако выставка прошла конкурсный отбор: из примерно 460 заявок организаторы выбрали около 30, причем белорусский проект оказался среди первых.
По словам Гриневича, все представленные на выставке работы были созданы примерно за месяц. Уже 9 апреля готовую экспозицию отправили в Венецию двумя грузовиками из Гродно.
О черных списках
— Вы много лет были одним из самых узнаваемых белорусских художников. В 2020‑м говорили, что сознательно выбрали для себя состояние «внутренней эмиграции», чтобы минимизировать контакты с государством. Когда появилось ощущение, что для вас как для художника в Беларуси уже нет места?
— Тотальный запрет начался в 2022 году. У меня как раз после начала войны в Украине была большая персональная выставка в Минске, во Дворце искусств. Людей приходило очень много. Сначала часть работ запретили еще на этапе подготовки. Потом выставку вообще закрыли — она просуществовала всего неделю.
И после этого уже начался полный запрет. Я попал во все возможные черные списки. Но я такой не один, думаю, 70% художников сегодня находятся в тех или иных списках.
— Что это означало для вас практически?
— В Беларуси выставляться стало невозможно. За границей — можно, но только что-то «безопасное». Такие картинки на продажу. А то, что действительно соответствовало мне как художнику, показывать было опасно. Потому что тогда возвращение в Беларусь могло бы стать невозможным.
А я последние четыре года очень много работал. И это была работа «в стол». Многое осталось там. Я все же надеюсь, что когда-нибудь эти работы удастся показать в Беларуси. Ведь лучше всего они прозвучали бы именно там.
По словам Гриневича, в последние годы он создавал работы, в которых отражались события, пережитые белорусским обществом после 2020 года. Однако возможности показать их публике в Беларуси у художника не было.
При этом он продолжал работать с расчетом на то, что однажды эти произведения смогут увидеть на родине. Сейчас, говорит Гриневич, у него фактически готова отдельная выставка, для которой пока нет возможности найти площадку. По его мнению, и нынешняя экспозиция на Венецианском биеннале наиболее полно прозвучала бы именно в белорусском контексте.
— Часть людей говорила: мол, Беларусь снова показывают через темы насилия, репрессий и несвободы. Что бы вы ответили на это?
— Давно уже существует такая дискуссия: что белорусское искусство после 2020 года якобы стало искусством травмы и жертвенности.
Но, во-первых, эта тема все еще актуальна. И трудно сказать, что сегодня для белорусов актуальнее. Во-вторых, тема нашей экспозиции — не только о Беларуси. Это вообще о тотальном наблюдении, об ограничении свободы в современном цифровом мире.
Конечно, я сам хотел бы, чтобы белорусов волновали уже более «нормальные» проблемы — экология, гендерное равенство или что-то еще. Но сегодня имеем то, что имеем.
И никто же не мешает другим делать выставки о других темах.
— Есть ли у вас злость на белорусскую систему за то, что она буквально вытесняет из страны художников, музыкантов, писателей?
— Скорее разочарование. Культура в Беларуси давно шла к этому кризису. Деградация ощущается повсюду — в музыке, эстраде, изобразительном искусстве. Все становится очень примитивным и любительским.
Об эмиграции
— Что сегодня самое трудное для художника вне дома?
— Полная неизвестность. Сейчас я на Кипре, потому что заканчивается шенген. Потом, может быть, будет Швейцария.
Я просто вожу с собой чемодан красок. Буду работать. А что еще делать?
Я всегда считал, что нужно заниматься своими проектами, а уже потом под них находить выставки. Так ты меньше себя ограничиваешь.
Я ничего не вывозил из Беларуси. Мастерская, дом, семья — все осталось там.
И я пока не допускаю мысли, что это уже навсегда.
О ценах на картины
— Вы один из немногих белорусских художников, чьи работы покупались за десятки тысяч долларов, находятся в коллекциях. Чувствовали ли вы себя звездой в белорусском контексте? И влиял ли этот профессиональный успех на отношения с другими белорусскими художниками?
— Про десятки тысяч долларов — такое было, но очень редко. Кто знает меня в Беларуси, тот знает: у меня всегда были довольно благоприятные цены. И человек небогатый тоже мог купить мою картину. Я всегда шел навстречу покупателю.
Какой-то зависти я не чувствовал. Думаю, и коллеги ко мне нормально относились — можно у всех спросить. Потому что я человек без понтов, простой. И никогда не отказывал в участии в выставках.
Звездной болезни у меня никогда не было. И сейчас, слава богу, еще не заболел.
О заработке в Беларуси
— Зарабатывать искусством в Беларуси — это задача со звездочкой. Как вам удавалось всю жизнь заниматься только этой профессией и этим жить?
— В советские времена я по образованию был монументалистом, работал в художественном комбинате. Там все было очень отрегулировано: был государственный заказ, мы выполняли заказы разных предприятий — государственных, а потом и не только. Я делал витражи, росписи и так далее — монументальную работу. На витражи даже очередь из заказов стояла. Что-то из того еще осталось, слава богу. Не все было уничтожено «евроремонтом».
После того как государственные заказы стали исчезать, художник переключился на станковую живопись. Это произошло в начале 1990-х годов. Тогда же он начал активно выезжать за границу и заводить профессиональные контакты.
Новый этап в карьере, по словам Гриневича, начался в 2000-е годы с распространением интернета, который дал возможность рассказывать о своем творчестве более широкой аудитории и находить новые связи. Секретом своего профессионального пути художник считает верность собственным интересам. Он убежден, что художнику важно заниматься тем, что ему действительно близко, поскольку искренность в творчестве всегда заметна зрителям, галеристам и критикам.
— Я всегда просто работал и занимался тем, что люблю. И советую и молодым, и всем художникам заниматься тем, что любишь, чтобы творчество было искреннее перед самим собой. Тогда это видно и зрителю, и галеристу, и художественному критику. Фальш всегда будет сдерживать.
—В 2000‑х вы начали ездить за границу, появились знакомства. Насколько я знаю, у вас в Швейцарии был меценат?
-Да. Он приобретал мои работы и создал мне условия для работы в Швейцарии.
Но параллельно с этим, когда пошла какая-то огласка, когда в интернете появилась информация обо мне, появились и другие люди, заинтересованные моим искусством.
Было много предложений. Были и смешные случаи: галереи и агенты от искусства, которые отказывали мне в начале нулевых, потом сами стали возобновлять контакт.
О независимости Беларуси и время после 2020 года
— Вы сказали, что Беларусь побыла независимой три года — и все схлопнулось. Как за годы независимости менялось отношение к художнику в стране? Особенно после 2020-го?
— Особого развития отношения я не замечал. После 2020 года появились черные списки, художникам стали отказывать в выставках. Многочисленные выставки, которые были запланированы, отменялись. А промежуток с начала 90‑х до 2020 года был разный. Начало развиваться современное искусство, появлялись различные медиа, частные галереи. Многие художники начали преподавать. Кто не нашел себя в творческом выражении, пошел в преподавательскую деятельность, потому что появилось много курсов, студий, художественных училищ.
А вот отношение общества — я не знаю. Оно как было, так и было. Особого развития я не заметил.
Могу сравнить отношение к художникам у нас и за границей. За границей художник, который зарабатывает своей профессией, — это очень уважаемая личность. Даже уникальная. Ведь многие художники, которых я знаю на Западе, зарабатывают не искусством: работают в других профессиях, даже таксистами.
Когда люди там узнают: «Что, вы живете искусством?» — у них глаза на лоб лезут. Это довольно редко. А у нас в этом смысле ситуация, может, даже лучше.
Но статус художника, который живет своим творчеством, на Западе очень высок. Я это видел, когда бывал в гостях в Швейцарии.
О разочаровании в коллегах
— А было ли у вас разочарование в коллегах после 2020 года?
— Было. После 2020 года оказалось, что некоторые художники встали плотными рядами в защиту, так сказать, всеобщих ценностей. Некоторые люди оказались слабыми. Для них было проще пойти на тотальное сотрудничество с системой.
Это касается в первую очередь наших художественных организаций. Они стали красно-зелеными. Это видно: зайдите на сайты — и все увидите.
Это, видимо, такой способ выживания, попытка сохранить творческие союзы. Иначе Союз художников мог бы иметь судьбу, которая раньше постигла Союз литераторов: либо разделение, либо запрет.
— Вы сами замечали, что все, что происходило после 2020 года, вы написали на своих полотнах еще десятилетие назад. Что вы рисуете или хотите нарисовать сейчас? Какое будущее для Беларуси видите на своих полотнах?
— Я пока не могу ответить на этот вопрос. Вопрос о творческих планах — запрещенный. Я пока не знаю, какой проект буду делать. Просто еще его не придумал. А если бы придумал, может, и не озвучивал бы, чтобы не сглазить.
Что касается того, что я якобы что-то предвидел… Некоторые работы действительно оказались такими, что люди потом удивлялись годам их создания. Например, картина была написана в 2010‑м или 2015-м, а через десять лет становилась очень актуальной.
Так бывает. Потому что жизнь наша циклична — от выборов до выборов. Многое повторяется.
— А можете назвать конкретно, о каких работах идет речь?
— У меня была выставка в Гродно, называлась «Восьмой регион». Там на плакате был номерной знак автомобиля с восьмеркой. С весны 2025 года в Минске начали выдавать регистрационные знаки с цифрой «8» для обозначения региона. Можно сказать, я предвидел это еще десять лет назад.
Это была выставка о внутренней эмиграции. Было большое здание, девять залов, и в каждом зале — отдельный тематический проект.
Там было много произведений, которые я делал еще в 2010 году. Я тогда был в большой депрессии после выборов. И когда показал эти работы в 2020-м, они оказались очень актуальными. Потому что все повторилось — только в значительно большем масштабе.
— После 2020 года белорусских художников разбросало по разным странам. Они проживают разный опыт: кто-то в эмиграции, кто-то остался в Беларуси, кто-то приспосабливается к системе или обслуживает ее. Как избежать взаимных обид? Возможно ли сохранять какое-то единство с теми, кто остался на таких позициях?
— С теми, кто в Беларуси и кто по своим взглядам близок ко мне, отношения не менялись. Я много чувствую поддержки от людей. И не только поддержки — многие очень переживают за меня, и я это ценю. А с теми, кто просто переступил через себя и, так сказать, обслуживает режим, — и раньше это чувствовалось, и особых контактов у меня с ними не было. А сейчас они настолько ограничены, что можно сказать: их вообще не существует.
Обид никаких я не имею. Это личный выбор каждого человека.
— Вы говорите, что какого-то нового проекта о Беларуси у вас пока нет. А все же: ваш взгляд сейчас более оптимистичный или пессимистичный?
— Я остаюсь оптимистом. И по крайней мере поэтому я пока ничего не предпринимаю, чтобы окончательно закрепиться где-то вне Беларуси. Я все еще надеюсь в конце концов вернуться домой. Это единственное, о чем я сейчас мечтаю.
Кто такой Сергей Гриневич
Сергей Гриневич родился в 1960 году в поселке Красносельский Гродненской области. Учился в Республиканской школе-интернате по музыке и изобразительному искусству, а затем в Белорусской академии искусств. Выставочную деятельность начал еще в 1982 году.
За свою карьеру художник провел более 60 персональных выставок и участвовал в десятках коллективных проектов в Беларуси и за рубежом.
Например, в 2020 году в Гродно прошла масштабная ретроспективная выставка художника «8 регион». В экспозицию вошли около 80 работ из разных серий и проектов автора. Выставка заняла три этажа здания на улице Городничанской и стала первой столь крупной ретроспективой Гриневича в Беларуси.
В 2021 году художник получил первое место на республиканском фестивале монументально-декоративного искусства MONUMENT-21 в номинации «Мастерство».
А в 2022 году в минском Дворце искусств открылась его выставка «Демография». Однако часть произведений зрители так и не увидели: по словам художника, семь работ были сняты из экспозиции из-за цензуры, а некоторые произведения автор убрал еще на этапе самоцензуры.
Сергей Гриневич был одним из инициаторов создания художественного музея в Гродно. В 2019 году художники, искусствоведы и экскурсоводы написали письмо в администрацию города. Поводом стала запланированная реконструкция Дворца текстильщиков — места, которое по их мнению идеально подходит для музея. Однако это идея не получила практического развития.
